C 8 по ночь 11го июля прошёл "XVI век", который не переставая радовать хорошими играми («Ведьмак», «Константинополь») самая крупная и наверно лучшая МГ, по крайней мере Москвы, устроила под Тверью. Игра была про страны позднего средневековья, переживающие ломку из-за начавшегося Возрождения.
Старые догмы своё отживают, но за них упорно цепляются самые косные и не желающие сдавать позиций. С одной стороны новаторы, взявшие на себя немало - переворачивать удобные представления к верности которых приучивают с детства - с другой с другой стражи прошлого, тоже взявшие на себя избыточно: отстоять то в чём уже многие разочарованы.
Повсюду веру начинает потряхивать от возникновения, творчески переосмысливающих догматы, сект, для чтущих старое и сжимающих от ярости кулаки каноников – еретических, для в них тайно, а где-то и дерзко напоказ участвующих – передовых. Наука высвобождается из-под коры суеверий. Потихоньку, но действительно облегчающие жизнь людей открытия в медицине, картографии своим удобством завоёвывают признание. Их разносчиков, наглых и неутомимых выскочек которым не так-то просто дать укорот даже силами Церкви, а то и достаточно ловких, чтобы уйти от столкновения с ней и прочими пятящимися силами – не признают в официальных кругах. Но они странствуют, вещают, заражают чувством правоты и красноречием, а также видимостью как под массой их рук что-то действительно ПОЛУЧАЕТСЯ.

Мне кажется, главное у мастеров удалось. Сзади был фон. Плёнка сера-зелёная, как бы вирированная. Серое одноцветное полотнище из вяло копошащихся и вальяжно занятых своими делами людишек, под скрип телег, стук топора в полено, унылые переливы лютни, бряцанье брони они занимались все как один рутиной. И только изредка эта трясина лопалась пузырями стычек и местных провинциальных квестиков. Но благодаря этому серо-бурому, заляпанному окрасу удалось разглядеть с восторгом по настоящему захватывающие события, вспыхивающие на нём. Рыцарь в приближении грязен, ворчлив, голос не изящен а хриплый, со скрежетом расчёсывает рука немытую щетинистую щеку. Одежда под доспехом свалялась и разит потом. На сапоге грязи целый пуд. Но стоит ему разгорячено ворваться на сброшенный мост и разя направо и лево заорать «победа» или «Наварра», например, с каплями крови от разбитой губы и подставляя лицо под солнце, солнце своей смерти, - как на миг из этого болота унылости вырывается самоцвет.
Он неогранён, но всеобщее возбуждении, колотьба пульса от переживания романтики, понимания, что ты вписываешь бессмертной строкой в историю своё имя – гранила его неуклюже и по-свойски; не стёсывала осторожно резцом кору, а срывала её нетерпеливыми пальцами. Кухарь преображался за жаркой выпечкой, лицо врача собиралось у обрубка вырванной случайным ядром ноги, пока воин визжал в канаве, дёргая кровавящейся культёй. Менестрели, усталые и осунувшиеся люди, выступая, стягивали вокруг себя какое-то заразительное веселье, когда ты готов от любой их ужимки захохотать, а капризное сжимание губок героини хватает за сердце… Эти минуты были редки, но поэтому их удавалось выхватить и шальным взглядом.
Было много людей, которые сами важные события вроде не двигали, не делали ничего что заставляло шестерни игры вращаться и выталкивать на поверхность новый большой сюжет, но при этом именно они создали муравьиной своей работой и жизнью атмосферу. Церковники, придворные, странствующие менестрели, простые труженики, грубые шотландцы, хитрые себе на уме голландцы, исполненные самими собой испанцы, но однако страстные, индейцы нового света, простые снаружи и очень внутри слоёные ацтеки у облитых жертвенной кровью плит…

Я сыграл человека, за одно возможность совместиться с которым у меня большая благодарность к Наташе Гергель и Мыши. Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм – человек замечательный и вне времени. Он простой и сложный, груб на первый взгляд и изящен когда по настоящему увлекается. Отчаяно гоним официальными кругами и известен как мало кто ещё, за счёт умения общаться накоротке с народом, подвижность и желание всё узнать. Для меня игра была немного мистической, так как для строгих следователей истории он умер аж ещё в 1541 г., а игра касалась 1550, если не -60 какого-то года, но его вневременность и загадочный взгляд, говорящий о знакомстве со многим, возможно уже и смертью, мне показались хорошим штрихом к портрету.